Ирина Рувинская
"АЛЕФ" И "ДАЛЕТ"
Обе любовницы Гельфанда жили в одном доме. Поселились они в нём, правда, в разное время: Софа - лет восемь назад, и почти сразу к ней стал похаживать Гельфанд, а Лина после смерти матери, как раз накануне их знакомства. И подъезды, cлава богу, были разные, "алеф" и "далет". Но всё равно как-то немного стрёмно. Узнав, где Лина живёт, он про себя присвистнул - опиши такое в рассказе, любой редактор зарубит. Но Гельфанд писал не рассказы, а статьи о театре. Печатали его редко, платили и того реже, к тому же, смешные деньги. Да и писать уже не очень-то тянуло, и в театры он тут почти не ходил - не с его доходами... Но по привычке считал себя театральным критиком. Изданную в Питере перед отъездом "на свои" небольшую книжечку "Театр начинается с..." он почти всю уже раздарил, осталось несколько экземпляров.
Моложавый, бритый и совсем ещё не лысый Гельфанд с четвёртой страницы смотрел на облысевшего бородатого Гельфанда серьёзно и с достоинством, он-то ведь не проходил четыре раза интервью, чтобы взяли на одну-единственную четверть учителем русского языка в школу "Мофет", не пас два года полубезумного старичка, повторявшего каждый день: "Сегодня суббота?", не проверял месяцами сумки у входа в магазин... Да мало ли чего он ещё не делал, о чём теперешний Гельфанд мог бы поведать, только вот кому и зачем...
Рассказы писала Лина. Короткие, странные, они обрывались рано, почему-то запоминались. В них люди с выдуманными именами делали то, что хотелось Лине. Писала она с детства. В обоих её городах - и в первом, где она училась в школе и пединституте, и во втором, где недолго и неудачно учительствовала, а потом по блату устроилась в заводскую многотиражку и там осела - были студии и литобъединения. Её похваливали, благодаря нейтральной фамилии и не слишком типичной внешности иногда посылали на областные совещания, включали в альманахи "Голоса молодых" и даже чуть не издали в государственном издательстве. Но тут она уехала, неожиданно для всех и отчасти для себя самой. "Мотором" отъездной эпопеи была мама - она точно знала, что т а м её хорошо полечат, а Лина быстро найдёт работу и встретит того, кто ей нужен.
Мама умерла, так и не успев проверить на себе чудеса местной медицины, а Лина через три месяца по совету родителей мальчика, которого она нянчила каждый день с семи до четырёх - осунувшаяся, впервые в жизни покрасившая волосы, чтобы скрыть седину, и с каким-то другим выражением диковатых глаз - пошла в городскую литературную гостинную. И, понятное дело, встретила Гельфанда. "Место встречи изменить нельзя," - пошутил Гельфанд своим низким ироничным голосом, и не бог весть как свежо это было, и старше он был намного, но Лина посмотрела на него сразу очень внимательно...
Это Софа устроила ему такую удачную халтуру. Конечно, деньги просто смешные, и хотя были ещё три урока русского языка, которые через своих бесчисленных знакомых нашла тоже она, а иногда перепадали переводы с английского и редактирование, не это его кормило. Но зато работа была теперь чистая. А деньги она давала ему легко, с отдачей не торопила, но он старался всё возвращать, пока не понял, что это не обязательно. Чего только она ему за эти годы не накупила, а уж кормила, когда он приходил... Такое жаркое из телятины, такие невообразимые супы и супчики, такие слоёные пирожки с картошкой и жареным луком он ел только у своей тётки. Софа и напоминала ему эту тётку, тетю Фаню, которая его воспитывала в Могилёве после смерти матери - у отца была другая семья, а его незамужняя сестра усыновила трёхлетнего Гельфанда. В её облупленном домике он вырос, от неё ушёл в армию, к ней приезжал зализывать раны после обоих разводов.
Софа была старше на пять лет, но поначалу они казались почти ровесниками. Она
всегда следила за собой: маникюр-педикюр, укладка, кремы, вечно какие-то "бодифлексы", "шейпинги"... И одевалась она модно, слегка провокативно, так что выйти с ней или в
кампании изредка появиться было нестыдно. Тогда он называл её Софи. Но теперь, стоило
ему вспомнить, что после ужина придётся опять слушать в постели её беспрерывную
трескотню о новых заказах, которые удалось раздобыть их издательству, о том, что туристская фирма сына в Москве просто расцвела, а дочка с мужем в Мюнхене ждут не дождутся её
приезда, чтобы вместе с внучками-двойняшками поехать по Европе, девочки ведь уже большие,
а до сих пор не были ни в Италии, ни во Франции ... и снова будет она к нему наклоняться,
называть его Димулей, обдавать запахом каких-то новых терпких духов - ощущение в горле становилось почти непереносимым.
Лина звала его только по фамилии. Гельфанд смеялся, говорил, что у него такое чувство, будто его вызывают "на выход с вещами". Оказалось, что он сидел за сионизм - не весь срок, но всё же больше года. Как жил на зоне среди уголовников, не рассказывал никогда. Но она читала Солженицына, Шаламова, пыталась представить себе его там - и не могла. Приезжала в его чистую нищую квартирку двумя автобусами не с сумочкой, а с рюкзаком, отдавала прочитанные книги, заполняла вечно пустой холодильник... Кастрюли и сковородки у него были ещё из России, старые, алюминиевые. Лина однажды не удержалась и спросила - это что, ещё от тети Фани? Но после того, как два раза обожглась по-настоящему, на кухне появилось кое-что новое. Брать у неё деньги Гельфанд не хотел, а подарки принимал. Иногда тоже дарил какие-то милые пустяки, он знал в этом толк.
Указ о пенсиях для бывших узников Сиона они отпраздновали, как всегда, в складчину, однако с размахом - снедь из русского магазина, ананасы и полусладкое белое.
- Шампанское кончилось, - извинился Гельфанд, - а то было бы как у Северянина. Лина улыбалась, морщила нос. Пенсия была тоже смешная, но тогда казалось... Он звучно читал ей новую статью о спектакле в театре " Габима", и она говорила, что вот же как здорово, он снова начинает писать, теперь статьи надо собрать и подготовить новую книжку, ведь его тут почти никто не знает... Временами у нёё было ощущение, что и они участвуют в каком-то спектакле. Он шептал - девочка моя, ты хоть соображаешь, о чём говоришь, какая книжка, откуда деньги? Ничего, бормотала Лина сонно, ты собирай, собирай. И гладила его по руке молодой рукой.
К поездке в свой город она готовилась несколько лет - подрабатывала уборками (тут это называлось "никайон"), покупала подарки друзьям. - Это в какой же город, в
"знакомый до слёз?" - ёрничал Гельфанд. В свой город он непостижимым для Лины образом ездил каждый год, и то, что его там осудили и посадили, ничуть ему не мешало. А немногочисленные новые статьи он всё-таки собрал, объединил с многочисленными старыми, оперативно сверстал всё в компьютере и ходил теперь бледный и злой: ни один из фондов, из которых все их общие знакомые так буднично и без особых хлопот получали гранты, на письма с перечислением его заслуг перед русской алиёй так и не отозвался.
Зато Лина вдруг привезла ему узкий белый конверт с новыми долларами и, улыбаясь своими диковатыми глазами, удивлённо заметила, что новая чёрная рубашка ему к лицу, а потом без всякого перехода сообщила, что ехать в этом году ей нет никакого смысла, всё равно во время её отпуска почти никого из друзей в городе не будет. "Врёт, - подумал Гельфанд, - врёт, глупышка, чтобы я взял. Плохо меня знает." Но книга его статей через два месяца вышла - значит, Лина успела за год узнать его не так уж плохо.
Впрочем, не так уж и хорошо. Когда он вскоре и с явным облегчением вернул ей деньги, в таком же узком белом конверте, она уже не слишком удивилась, потому что за день до этого на автобусной остановке наконец-то познакомилась со своей соседкой. Разговор их был скорее софиным монологом, зато прояснил всё быстро и окончательно, и Лина сумела на следующий день без особых эмоций рассказать о нём Гельфанду и попросила больше не звонить. Гельфанд немного огорчился, но и обрадовался тоже.
В новом линином рассказе фигурировал художник Розен и три его любовницы. Они познакомились на его выставке, потом списались по интернету и в письмах потешались над ним, как могут одни только женщины, а он об этом так никогда и не узнал.
Комментарий психолога Евы Морозовской
к рассказу "Алеф и Далет"
В данном рассказе мы наблюдаем взаимоотношения двух героев на фоне существования некоей третьей героини, с которой читатель ни разу не сталкивается напрямую, но знает о ней из авторского текста. В данном случае, Софа выступает в рассказе скорее в качестве обстоятельства жизни героя, Дмитрия Гельфанда, нежели предстает героиней. Ее мотивы мы рассматривать, посему, не будем, а сконцентрируемся на отношениях Гельфанда и Лины, но перед тем обратимся к теоретической психологии.
Люди вступают в отношения, для того, чтобы удовлетворить те или иные свои потребности. Согласно теории потребностей, выдвинутой Гарольдом Абрахамом Маслоу, человеческие потребности относятся к различным уровням, от базовых к высочайшим. Графически эта идея может быть представлена в виде пирамиды - в ее широком основании заложены базовые потребности, от удовлетворения которых зависит существование и физическое выживание, а на вершине пирамиды - потребности духовные. Перечислим эти потребности: на первой ступени - все, необходимость в чем имеет отношение к телесному благополучию, это еда и питье, сон и секс, крыша над головой и одежда. На второй ступени - безопасность, физическая и психологическая. На третьей - потребность в принадлежности к какой-либо группе, идентификации и самоидентификации. На четвертой - потребность в уважении. На пятой - когнитивные потребности, потребность в приобретении знаний, умений и развитии. На шестой - эстетические потребности. На седьмой, наивысшей - потребность в самореализации и самоактуализации.
В чем сходятся точка зрения выдающегося гуманистического психолога Маслоу и еврейская народная мудрость? В том, что без удовлетворения низших потребностей не может быть речи об удовлетворении высших потребностей. То есть, люди пытаются одновременно удовлетворять потребности, относящиеся к различным ступеням пирамиды, но, если в удовлетворении базовых потребностей имеются значительные пробелы, человек не сможет посвящать нужное количество энергии удовлетворению тех, что относятся к более высоким ступеням пирамиды. О том же говорит и ивритская пословица "эйн кемах - эйн Тора" (нет хлеба - нет и Торы).
Отношения Гельфанда с Софой насыщали его базовые потребности: Софа его кормила и давала ему деньги, не говоря уже о сексе - таким образом, все, что он получал от нее, влияло на удовлетворение потребностей, лежащих в основании пирамиды, как в основании жизни в целом.
Отношения же с Линой удовлетворяли потребности более высоких порядков, относящиеся к четвертому, пятому и высшему уровням: от Лины Гельфанд получал уважение, одобрение, мотивацию к достижению успеха, мотивацию к освоению нового навыка - продвижения своей книги в Израиле, стимуляцию творческих исследований, и - благодаря ей он вообще начал работать над выпуском книги в Израиле, написал эти статьи, вернулся к самореализации в творчестве, заброшенному вследствие тяжелых условий жизни в Израиле - то есть, на нашем языке, неудовлетворенных потребностей базового уровня.
Однако, все имеет свою цену, и отношения с Линой, так много дававшие ему, вместе с тем и угрожали его благополучию, нанося удар по второй ступени пирамиды потребностей - по чувству безопасности. Посему, когда Лина попросила ей больше не звонить, и в этот "момент истины" наш герой теоретически мог бы сделать выбор в ее пользу, если бы она была достаточно важна для него - он испытал чувство облегчения от того, что его стабильные отношения с Софой, поддерживающие его земное существование, теперь в безопасности.
Касательно же Лины и ее отношений с Гельфандом: свои базовые потребности она удовлетворяла сама, творческая самореализация ее не прекращалась и не зависела от наличия либо отсутствия мужчины в жизни, таким образом, Дмитрий соприкасался с нею по третьей ступени пирамиды Маслоу - принадлежность и любовь. Видимо, она рассматривала партнера в контексте принадлежности их друг другу, считала их устойчивой парой, любила своего мужчину. Других Лининых потребностей существование Гельфанда в ее жизни не затрагивало. Поэтому, обнаружив, что ее удовлетворение единственной потребности, ради которой поддерживались ее отношения, иллюзорно, она эти отношения разорвала. Впрочем, также тут были замешаны потребности четвертой ступени: уважение и самоуважение. Можно предположить, что, сохранив отношения, которые, как выяснилось, не дают ей и той малости, на которую она претендовала, Лина потеряла бы в самоуважении.
© Ева Морозовская
|
